Осенью 1887 года 23-летняя американская журналистка Нелли Блай несколько месяцев пыталась получить работу в одной из крупных нью-йоркских газет. Новичком в профессии она уже не была: до переезда в Нью-Йорк Блай писала для Pittsburgh Dispatch, работала под прикрытием на фабрике, рассказывая об условиях труда для женщин, и несколько месяцев провела в Мексике в качестве корреспондента. Но серьезные репортажи и расследования по-прежнему оставались преимущественно мужской территорией, а женщинам в редакциях гораздо охотнее поручали материалы о моде, семье и светской жизни.
В конце концов Блай удалось добиться встречи с управляющим редактором New York World Джоном Кокериллом. Вместо обычного собеседования он предложил ей своего рода тестовое задание: под видом пациентки попасть в женскую психиатрическую лечебницу на Блэквеллс-Айленде и описать ее изнутри.
О лечебнице в ту пору давно ходили дурные слухи, нью-йоркская пресса писала о переполненности городских учреждений и жестоком обращении с пациентами, однако извне было трудно понять, что на самом деле происходило за закрытыми дверями. Можно было бы поговорить с администрацией, врачами или бывшими пациентками, но Блай казалось этого недостаточно. В конце концов, личный опыт ничто не заменит.
Хотя сама Блай позднее вспоминала, что редакция вовсе не просила ее искать сенсацию и нужно было лишь честно описать устройство лечебницы и обращение с женщинами внутри, она приняла решение самой стать пациенткой лечебницы на Блэквеллс-Айленде. Оставался только один вопрос: каким образом редакция собирается ее оттуда вытащить?
Кокерилл пообещал, что способ найдется, даже если ради освобождения придется раскрыть ее настоящее имя. Всё остальное Блай предстояло сделать самой, а именно убедить полицейских, судью и врачей, что она действительно нуждается в помещении в психиатрическую лечебницу.
Как убедить врачей, что ты сошла с ума
Перед началом расследования Блай тренировалась перед зеркалом, пытаясь придать лицу отсутствующее или полубезумное выражение. Позже под именем Нелли Браун она сняла комнату в дешевом женском пансионе на Второй авеню и с первого же вечера начала вести себя странно: отказывалась ложиться спать, говорила, что не помнит своего прошлого, подозрительно разглядывала соседок и утверждала, что боится их. Напуганная хозяйка вызвала полицию, а уже на следующее утро Блай оказалась перед судьей.
Судья решил, что перед ним, вероятно, потерявшаяся девушка из благополучной семьи, и позвал журналистов в надежде, что публикация поможет найти ее родственников. Газеты принялись писать о загадочной молодой женщине, не подозревая, что одна из конкурирующих редакций прекрасно знает, кто она такая. Затем Блай отправили в больницу Белвью, где врачи признали ее психически больной и постановили перевести в лечебницу на Блэквеллс-Айленде.
Попасть туда оказалось проще, чем Блай предполагала. Она прошла через полицию, суд и несколько медицинских осмотров, однако никто не усомнился, что она действительно психически больна. Так через несколько дней ее посадили на паром вместе с другими женщинами. Когда Блай спросила сопровождавшего, куда их везут, тот ответил, что на Блэквеллс-Айленд - место, откуда она уже не выйдет. Вскоре за ней действительно закрылись двери лечебницы.
После этого надобность в притворстве отпала. Блай спокойно разговаривала с врачами, разумно отвечала на вопросы и вела себя так же, как в обычной жизни. Диагноз от этого не изменился. Позднее Блай писала, что чем нормальнее старалась себя вести, тем хуже это, казалось, влияло на отношение врачей. То есть сыграть психическое расстройство оказалось сравнительно легко, а убедить врачей в собственном здравомыслии после того, как диагноз уже поставлен, - гораздо сложнее.
Холодная вода, испорченная еда и жалобы, которым не верили
Следующие десять дней Блай жила по тем же правилам, что и остальные пациентки. В своих записях она подробно описывала, как женщин мыли ледяной водой и грубо терли, а одними и теми же несколькими полотенцами пользовались десятки пациенток. В помещениях было холодно, одежда толком не согревала, и многие женщины постоянно мерзли. Не лучше дела обстояли и с питанием больных. Блай вспоминала жесткий темный хлеб, испорченное масло, жидкую кашу и мясо сомнительного качества. Многие пациентки оставались голодными, но любые жалобы часто заканчивались наказанием или грубостью со стороны персонала.
Большую часть дня женщин заставляли часами сидеть на скамьях без движения и разговоров. Блай наблюдала, как персонал оскорбляет пациенток и применяет силу к тем, кто спорит с медсестрами или нарушает правила учреждения. Блай также видела, как медсестры сначала намеренно дразнили одну из молодых пациенток, пока та не расплакалась, а затем начали бить ее по лицу и голове и душить. Через несколько часов девушка вернулась в общую комнату, и следы пальцев на ее шее, по словам Блай, оставались видны до конца дня. В другой раз журналистка наблюдала, как пожилую женщину схватили за волосы и утащили из комнаты; Блай слышала ее крики, а позднее рассказала о случившемся врачам, но никакой реакции не последовало.
О том, что происходило в отделениях для более тяжелых пациенток, Блай узнала уже от самих женщин. Одна из них рассказывала, что ее били, связывали и держали под холодной водой до потери сознания; журналистка отдельно отмечала следы травм и участки головы, где волосы были вырваны. После этих рассказов Блай отказалась от первоначального плана добиться перевода в одно из таких отделений: даже ей, добровольно пришедшей в лечебницу ради расследования, риск показался слишком высоким.
Среди пациенток также находились женщины, с которыми Блай могла совершенно нормально разговаривать и которые утверждали, что не страдают психическими расстройствами и были помещены в лечебницу по ошибке. Среди них были и иностранки, плохо владевшие английским: они не всегда могли объясниться с полицейскими и врачами, а если те не понимали их речь или поведение, это становилось еще одним доводом в пользу диагноза. Именно после дальнейшей публикации расследования для пациентов, не говоривших по-английски, начали нанимать переводчиков.
У самой Блай всё же было преимущество, которого не имели женщины вокруг: на Манхэттене находилась редакция, где знали ее настоящее имя и обещали прийти за ней. Другие пациенты не имели такой защиты и даже не надеялись однажды выбраться из этого ада. Позднее Блай сравнивала лечебницу с человеческой ловушкой: попасть внутрь было легко, но выбраться из-за нежелания врачей перепроверять диагнозы и коммуницировать с пациентами - практически невозможно.
На десятый день редакция выполнила свое обещание: адвокат The World приехал в лечебницу и сообщил, что некие друзья готовы забрать Нелли Браун под свою ответственность. Ее отпустили. Блай вернулась на Манхэттен. Однако женщины, с которыми она провела эти десять дней, остались на острове.
Что изменилось после расследования
Через несколько дней New York World опубликовала расследование Блай. Материалы о Блэквеллс-Айленде быстро привлекли внимание читателей, а история молодой женщины, которую несколько врачей уверенно признали психически больной, поставила под сомнение не только условия содержания пациенток, но и сам порядок, по которому женщины попадали в подобные учреждения.
После публикации власти начали проверку, и Блай попросили снова приехать на остров вместе с проверяющими. Меньше чем через месяц после освобождения она прошла по тем же коридорам уже как журналистка и показала места, где происходили те ужасы, о которых она писала.
К возвращению Блай в лечебнице уже успели навести порядок: помещения стали чище, пациенток одели теплее, еду улучшили, а сотрудники обращались с женщинами осторожнее. Однако проверка подтвердила серьезность проблем и привела к требованиям изменить работу учреждения - улучшить питание, нанять более квалифицированный персонал, уменьшить переполненность и усилить контроль. В том же году город увеличил финансирование ведомства, в ведении которого находились в том числе психиатрические учреждения.
После расследования The World оставила Блай в штате, а ее имя стало известно далеко за пределами Нью-Йорка. Позже она совершит кругосветное путешествие за 72 дня, будет писать о коррупции, бедности и положении женщин, а во время Первой мировой войны станет военным корреспондентом. Но именно эти десять дней останутся ее самым известным расследованием, благодаря которому условия содержания пациенток начали меняться, а о том, что годами происходило с женщинами за закрытыми дверями, заговорили по всей Америке.
